За что погиб Н. С. Гумилев?

Реферат по истории

Ученицы 11А класса

Средней школы № 40

Приволжского района

Города Казани

Елесиной Анастасии

Научный руководитель Гарифуллина Амина Яхиевна.

– Казань 2001-

План:

1. Введение…………………………………………стр. 3.

2. Детство и юношество Н. С. Гумилева…………стр. 4 – 5.

3. Расцвет творчества……………………………..стр. 6 – 10.

4. Гумилев и война………………………………..стр. 11 – 16.

5. Загадка гибели поэта……………………………стр. 17 – 21.

6. Заключение………………………………………стр. 22.

7. Список литературы……………………………..стр. 23.

Введение.

Многие историки и писатели-биографисты говорят, что для написания подробной, а тем более, исчерпывающей биографии Николая Степановича Гумилева нет достаточного материала. Если семейные и личные архивы Гумилева и сохранились в России, то они до сих пор находятся под спудом. Заграницей сохранилось то, что Гумилев перед своим возвращением в Россию в апреле 1918 года оставил в Лондоне у своего друга, художника Б. В. Анрепа, который в 1942 году передал этот материал Глебу Струве – пистаелю-историку. Этот архив Гумилева включает в себя тетрадь со стихами, несколько записных книжек, рукопись неоконченной повести “Веселые братья”, несколько документов, относящихся к прохождению Гумилевым военной службы и др. Письма Гумилева и письма к нему других лиц почти неизвестны. Воспоминания о Гумилеве относятся по большей части либо к самым последним годам его жизни, либо к периоду между 1909 – 1914 гг. Большая часть воспоминаний касается литературной деятельности Гумилева. О более раннем периоде и о Гумилеве-человеке, а не поэте, воспоминаний очень мало. Однако, и тот период, когда Гумилев был арестован по подозрению в участии в заговоре, подробно нигде не описан, как будто этого не было, или было, но не так важно. Может быть, боялись преследования, и не писали об этом тогда, когда помнили это. А позже, когда можно было писать без опасений, свидетелей осталось очень мало, да и детали ареста уже забыты.

Выбирая тему для реферата, я исходила из того, что чем глубже лежит тайна о причине ареста и расстрела, тем интересней будет узнать об этом. И, копаясь в архивах, можно наткнуться на более правдоподобную версию обвинения Гумилева и его гибели, так как в то время заключенных по обвинению в участии в заговоре было намного больше, чем осужденных за ограбление или убийство. Мне очень интересно узнать было ли обвинение, предъявленное Н. С. Гумилеву, достойно расстрела. Что же такое совершил Гумилев, за что ему пришлось поплатиться жизнью?

Детство и юношество Н. С. Гумилева.

Николай Степанович Гумилев родился 3(15) апреля 1886 года в Кронштадте, где его отец, Степан Яковлевич, окончивший гимназию в Рязани и Московский университет по медицинскому факультету, дослуживал последний год корабельным врачом перед выходом в отставку. Николай родился бурной штормовой ночью, и, по семейному преданию, старая нянька предсказала, что у него “будет бурная жизнь”. С раннего возраста он делал себя сам, и потому признавал над собою только собственный суд. По некоторым сведениям, семья отца происходила из духовного звания, чему косвенным подтверждением служит фамилия – от латинского слова humilic, “смиренный”, но дед поэта, Яков Степанович, был помещиком, владельцем небольшого имения Березки в Рязанской губернии, где семья Гумилевых иногда проводила лето.

9 февраля 1887 года был подписан высочайший приказ о выходе С. Я. Гумилева в отставку с мундиром – по соседству с летней императорской резиденцией, в Царском Селе, уже был облюбован тихий дом на Московской улице, в который и перебралась семья.

“Особым пристрастием к наукам младший Гумилев не отличался ни в детстве, ни в юности. Но в пять лет уже умел читать, и не без удовольствия сочиняя, выискивая из обилия слов именно рифмующиеся. Получив первоначальное минимальное образование на дому, Николай успешно слал экзамен в приготовительный класс Царскосельской гимназии, однако вскоре заболел и вынужден был прервать занятия.”1

Семья решила переехать Тифлис, из-за открывшегося в 1900 году у Дмитрия туберкулеза. Время проведенное на Кавказе – более двух лет – было очень насыщенным и многое дало юному Гумилеву. 8 сентября 1902 года, в газете “Тифлисский листок ” было опубликовано его стихотворение “Я в лес бежал из городов…”

В 1903 году он вернулся в Царское Село уже автором целого альбома – пусть откровенно подражательных, но искренних – романтических стихотворений.

Именно здесь, в Царском селе, впервые за долгие гимназические годы учебное заведение стало хоть сколь – либо привлекать Гумилева. В седьмой класс был определен

Интерном (вольнослушателем). Николай Степанович Гумилев посветил памяти директора гимназии, поэта Иннокентия Федоровича Аннинского, строки поистине благодарного ученика:

Я помню дни: я, робкий, торопливый,

Входил в высокий кабинет,

Где ждал меня спокойный и учтивый,

Слегка седеющий поэт.

Десяток фраз, пленительных и странных,

Как бы случайно уроня,

Он вбрасывал в пространство безымянных

Мечтаний – слабого меня…

Довольно болезненный в детстве, он вопреки физической слабости всегда старался верховодить, всегда претендовал на роль вождя – и был им. С детства застенчивый, всячески преодолевал и этот недостаток. Быть может, и стихи стал сочинять не в последнюю очередь из жажды славы: никто вокруг не умел, а его фамилия уже в газете напечатана была – значит, и в этом он выше других. А само восприятие гордости и вовсе не знало ни границ, ни мелочей: это была памятливая гордость.

Маска надменного конквистадора, явленная молодым поэтом в первой своей книге – не мгновенное озарение, не случайный образ, не дань юношеским мечтанием; она – своего рода символ. Конечно, и щит, и завеса, и панцирь. Но в первую очередь все же – символ, по которому безошибочно узнавался автор.

“Путь конквистадоров” Николай Гумилев издал на деньги родителей за год до окончания гимназии, в 1905 году, когда ему исполнилось 19 лет. К этому времени он уже два года как был знаком с Анной Горенко, и не просто знаком: ей посвящены стихи в первой книге.

Расцвет творчества.

“Путь конквистадоров” Гумилев никогда не переиздавал, откровенно давая понять, что и сам считает первую книгу пробой пера, уроком, подготовкой к творчеству, но не самим творчеством, достойным его уровня. Только три стихотворения из всего сборника, да и то переделанные, отшлифованные, можно даже сказать – ограненные, счел он возможным потом “вернуть” читателям.

Но “Путь конквистадоров”, конечно, не просто добросовестно выполненный “урок”, а и начавшее оформляться, очерчиваться самостоятельное миропонимание. Будь по-другому, книжка, как многие прочие, выходившие тогда, прошла бы незамеченной. Однако ж вскоре после ее выхода в № 11 “Весов” появилась рецензия, написанная Валерием Брюсовым. Это было для Гумилева важным, и, с присущей ему памятливостью, он долгие годы хранил признательность своему открывателю: сначала – как влюбленный и прилежный ученик; затем – как коллега и даже как оппонент.

Аттестат зрелости он получил уже двадцатилетним, 30 мая 1906 года. А еще до официального завершения курса обучения появилось желание поехать за границу. Думается, в том, что он уехал в Париж, просматривается не страсть к наукам (хотя Гумилев и поступил в Соборну), а в первую очередь его неуемная страсть к путешествиям.

Конечно, отъезд сделал и без того не слишком большой круг его литературных знакомств еще более узким. К творчеству он относился как к работе, к ремеслу, в котором тоже есть мастера и есть подмастерья – в зависимости от владения приемами, техникой. И несмотря на то, что он усиленно ищет “границу, где кончается опыт и начинается творчество”, все же в этот период именно опытами отдает больше всего времени и сил, изучает законы стихосложения.

Брюсов, теперь уже явно взяв шефство над юным подопечным, помогал ему не только литературными консультациями. Он свел Гумилева со своими парижскими знакомыми, уберег его от некоторых ошибок и поспешных шагов.

Первый парижский период характерен еще и тем, что Гумилев впервые столкнулся с изданием журнала. Затем в его жизнь будет немало подобных попыток, но “Сириус”- первая из них. Сама идея возникла во время знакомств с русскими художниками М. Фармаковским и А. Божеряновым.

Вернувшись в мае 1907 года в Россию, 20 июня он уже вновь был в Париже, пытаясь осмыслить случившееся с ним за два киевско – московско-петербургских месяца: и встречу с Брюсовым, и освобождение от воинской службы, и очередной отказ Анны Горенко выйти за него замуж. О, эти отказы, столь глубоко ранившие душу “конквистадора! Известно, что после двух из них Гумилев пытался покончить жизнь самоубийством.

Несмотря на все трудности пребывания во Франции – и материальные, и нравственные, – Гумилев не забывал об основном, как он для себя определил, деле – литературном творчестве. Собиралась вторая книга – вышедшей в январе 1908 года сборник “Романтические цветы”, изданный за свой счет и посвященный Анне Андреевне Горенко.

“О “Романтических цветах” будет затем с издевкой писать газета “Царскосельское дело”, которая никогда не упускала случая продемонстрировать свое отношение к Гумилеву; не слишком корректно отзовется о книге и журнал “Образование” доселе хваливший его стихи “мертворожденными, рассудочными и холодными” и убеждала читателей в том, что “если признать основным принципом искусства нераздельность формы и содержания, то стихи г. Гумилева пока большей частью не пойдут под понятие искусства”2 .

Но две рецензии – Валерия Брюсова и Иннокентия Аннинского – стали определяющим для Гумилева и его книги, как именно первый и последний аккорды.

Когда-то, три года назад, подписывая “Путь конквистадоров” Директору гимназии, девятнадцатилетний гимназист перечислил в надписи произведения Аннинского:

Тому, кто был влюблен, как Иксион,

Не в наши радости земные, а в другие,

Кто создал Тихих Песен нежный сон –

Творцу Лаодамии.

Теперь эстет Аннинский достаточно подробно перечислил достоинства “Романтических цветов”, сделав это не просто живо, но и даже как-то гурманно – изящно.

Это было время именно исканий, о чем говорит как уход в “Романтических цветах” от декадентства “Пути конквистадоров”, так и уход в последующих книгах от символизма “Романтических цветов”.

“Одна из сокровеннейших мыслей” к тому времени уже начинала получать воплощение в экзотических стихах. Причина конечно, не только в первом краткосрочном путешествии в Африку и увлеченности этим континентом; причина прежде всего в попытке найти наиболее полный, оптимальный способ самовыражения на уровне целой платформы, системы.

Экзотичность тоже была необходимым кирпичиком в планомерном делании Гумилевым самого себя. Имя его все чаще появляется на страницах газет и журналов, и далеко не всегда как поэта: только в 1908 году он выступает с рассказами, новеллами, рецензиями и статьями в “Весах”, “Речи”, “Русской мысли”, “Весне”… Расширяется круг его литературных знакомств – как парижских, так и, в меньшей пока степени, петербургских.

В 1909-1910 годах его пристрастия и антипатии определились еще более явно. Во-первых, это наметившийся отход от Брюсова. Во-вторых – жажда общественно – литературной деятельности, в которой он хотел играть свою, по его мнению, не второстепенную роль. Создание совместно с С. К. Маяковским журнала “Аполлон”, одним из активнейших сотрудников которого Гумилев затем станет; и в попытке основать свой журнал “Остров” (выйдет всего два номера); и в создании Общества ревнителей художественного слова (“Академии стиха”). И, в-третьих, это отношение к путешествиям не как к забавам или развлечениям, но как к потребности, без исполнения, которой он не мыслил и творчества. В ноябре 1909 года он отправляется в Абиссинию уже не набегом, а – с экспедицией академика Радлова. Однако результат превзошел ожидания и самого Гумилева, так как увлечение переросло в страсть. Экзотика в поэзии Гумилева, никогда не была самоцелью, но если сначала она присутствовала как выражение мечты (начиная с детского возраста, со стихотворения об “Озере Дели”, написанном в шесть лет), то затем, в зрелом возрасте, стала отражением его, гумилевского мировидения и бытия.

К концу 1909 года фамилия Гумилева стала известна всему Петербургу – как это часто бывает, из скандальной хроники.

Поводом послужила дуэль между Гумилевым и Волошиным, состоявшаяся из-за Елизаветы Ивановны Дмитриевой, с которой Гумилев познакомился еще в Париже, в мастерской художника Гуревича.

К 1910 году Николай Гумилев добился того, о чем думал и в гимназии и в Париже: он не просто стал заметным поэтом, но и играл заметную роль в литературных делах. Всеми теперь как-то забыто, что он тогда еще учился в университете. Вот разве что совсем необычный по нашим временам документ напоминает об этом – прошение ректору о разрешении вступить в брак с А. Горенко.

В апреле 1910 года произошли два знаменательных события: вышла третья книга стихов “Жемчуга” и 25 апреля состоялось венчание с Анной Андреевной; спустя неделю молодожены отправились во Францию, в свадебное путешествие. Впрочем, едва из него вернувшись, Гумилев тут же, в сентябре, уехал в Африку: его по-прежнему манила Аддис-Абеба.

Книга “Жемчуга” посвящена Брюсову.

Однако книга не случайно приобрела широкую известность и не случайно была сразу замечена литературной критикой. Дело тут, конечно, не только в ставшем к тому времени звучным имени и не только в упрочившемся положении Гумилева. Быть может, одних “Капитанов” было бы достаточно для того, чтобы понять, что “Жемчуга” – не продолжение раннего пути, а в какой-то степени уже и выбор нового, более самостоятельного.

Как бы там ни было, но при подходе к “Жемчюгам” не стоит забывать, что это – книга человека, всего пять лет назад выпустившего первый свой, ученический сборник. Разница между ними – первый и третьим, – как легко убедится, огромная. Более того, в “Жемчугах” уже зреет зерно будущего направления – того самого акмеизма, который, по убеждению Гумилева, должен будет спасти отечественную поэзию. Когда читаешь:

И апостол Петр в дырявом рубище,

Словно нищий, бледен и убог, –

Понимаешь, что поэт и научился, и осмелился небесное опускать до земного, осязаемого, а не только земное опускать до земного, а не только земное возносить до романтических заоблачных высей.

Одной из основных проблем литературного процесса 1910 года стала проблема символизма.

“Цех поэтов” был задуман осенью и обсужден в “Аполлоне” с привлечением Городецкого, Лозинского, Нарбута, Мандельштама, Зенкевича, Ахматовой… 20 октября уже состоялось первое заседание, 1 ноября – второе, в Царском Селе.

Принявший к этому времени участие в создании нескольких журналов и литературной организации, в которой верховодил все-таки не он, а Вячеслав Иванов, Гумилев на этот раз взял в свои руки все бразды. Убежденный в том, что стихи может писать каждый грамотный человек, овладевший техникой, ремеслом, Гумилев и останавливается именно на таком названии – цех. Свое предназначение Гумилева видел в том, чтобы руководить.

Созданный в 1911 году “Цех Поэтов” был как раз той организацией, и структура, и направленность, и порядки которой вполне импонировали Гумилеву. Разделив участников на “мастеров” (“синдиков”), которых было всего два – Городецкий и сам Гумилев, – и “подмастерьев”, Гумилев вменял в обязанность “подмастерьям” беспрекословное повиновение, работу над “вещью” по указанию “мастера” и запрет на публикацию без разрешения “мастера” (для публикаций использовались “Аполлон” и созданные при “Цехе” журнал и издательство, которые назывались одинаково: “Гиперборей”).

Выдержать подобное мог далеко не каждый, и потому многие “подмастья” в скором будущем покинут свой “Цех”. Блок, который был в “Цехе” единственный раз – на организационном собрании 20 октября, – назвал объединение “Гумилевско-Городецкими обществом”, а впоследствии записал: “Футуристы в целом, вероятно, явление более крупное, чем акмеизм. Последние – хилы, Гумилева тяжелит “вкус”, багаж у него тяжелый, а Городецкого держат, как застрельщика с именем; думаю, что Гумилев конфузится и шокируется им нередко”3 .

Акмеизм как программа зародился в “Цехе Поэтов”, но это было несколько позже. Поначалу же “Цех”, насчитывавший 26 членов, вбирал в себя представителей разных направлений, большей частью как раз не акмеистов.

О создании акмеизма было официально заявлено 11 февраля 1912 года на заседании “Академии стиха”, а в №1 “Аполлона” за 1913 год появились статьи Гумилева “Наследие символизма и акмеизма”.

Единственный, кому, как учителю акмеизма, сохранил приверженность сам Гумилев, даже когда он уже перерос созданную школу, был Готье. Его стихи включены Гумилевым в “Чужое небо”, а затем выпущена и самостоятельная книга переводов “Эмали и камей”.

Видимо, в эстетической программе Готье Гумилеву наиболее импонировали декларации, близкие ему самому: “Жизнь – вот наиглавнейшее качество в искусстве; за него можно все простить”; “…поменьше медитаций, празднословия, синтетических суждений; нужна только вещь и еще раз вещь”. А непосредственно в поэтическом творчестве – программное стихотворение “Искусство”, заканчивающиеся строками:

Работать, гнуть, бороться!

И легкий сон мечты

Вольется

В нетленные черты.

Создавая “Цех Поэтов”, а за ним и акмеизм, Гумилев не отрицал достижений символизма, наоборот – призывал взять из него лучшее. Разве что в выпущенной в этом же, 1912 году книге “Чужое небо” современники увидели некие черты проявления нового направления.

“Чужое небо” – книга более “простая”, чем предыдущие; быть может, именно потому, что в ней теперь уже не демонстрируются достижения формы, – в этом нет нужды: всем уже – и себе самому – он доказал, что может, что овладел. Интересна книга и тем, что автор в ней представлен и как лирик, и как эпик (поэмы “Блудный сын” и “Открытие Америки”), и как драматург (одноактная пьеса в стихах “Дон Жуан в Египте”), и как переводчик (стихи Теофилия Готье).

“Чужое небо” действительно являет собой лучшую из вышедших до 1912 года Гумилева – по лиризму, по земным и в то же время возвышенным чувствам, воспетым в ней, по тщательной дозировки эмоционального (любовная лирика) и рационального (“Искусство” Готье), экзотического, “конквистадорского”, но уже в ином преломлении (“Открытие Америки”, “Абиссинские песни”, “У камина”) и приземленно-бытового (“Из логова змиева…”).

Этот год предельно насыщенный литературными делами (кроме названного, вышло немало статей: о Кузьмине, Брюсове, Цветаевой, Иванове, Блоке, Гуревиче, Зенкевиче и др.; сделаны доклады; посещались “Вечера Случевского” и т. д.), был насыщен и событиями личной жизни: вместе с Ахматовой была предпринята поездка в Италию; родился сын Лев. Гумилев со своим племянником Сверчковым, в апреле 1913 года, через Одессу морем отправился в Африку. Коллекция, которую они там собрали, по мнению специалистов, по своей полноте стоит на втором месте после коллекции, привезенной Миклухо-Маклаем.

Об африканских экспедициях Гумилева можно было бы написать отдельную книгу. Частично написал ее поэт – в стихах “Шатра”, в “Африканском дневнике”, часть которого недавно обнаружена.

“Чужому небу” суждено было стать последней “мирной” книгой поэта. Следующая, “Колчан”, вышла только спустя четыре года. Правда, было немало промежуточных публикаций в периодике – как стихов, так и прозы, тех же “Записок кавалериста”.

Гумилев и война.

Спустя 24 дня после объявления войны, 24 августа, несмотря на полученное еще в 1907 году из-за косоглазия освобождение, он записывается добровольцем в лейб-гвардии уланский полк.

В 1944 году Анна Ахматова напишет:

Две войны, мое поколение,

Освещали твой страшный путь.

Но первую войну он не воспринял как “страшный путь”. Другие ритмы и мотивы слышались ему:

Солдаты громко пели, и слова

Невнятны были, сердце их ловило.

– “Скорей вперед! Могила, так могила!

Нам ложем будет свежая трава,

А пологом – зеленая листва,

Союзником – архангельская сила”.

Как и ко всему, что делал, к своему участию в войне Гумилев отнесся крайне серьезно. Добившись зачисления “охотником” в армию и выбрав кавалерию, он тут же стал тренироваться, совершенствоваться в стрельбе, езде и фехтовании.

Служил Гумилев прилежно, отличался храбростью – о том говорит и быстрое его продвижение до прапорщика, и два Георгиевских креста – 5 и 3 степени, которые давались за исключительное мужество. Был в уланском полку, затем в гусарском.

В Собрании сочинений Гумилева, кроме этого воспоминания, собрано и немало других, говорящих о том, что и в полку он старался не выходить из сферы творчества: писал и читал стихи, рисовал, даже вел споры о поэтике, когда попадался собеседник.

Уйдя на фронт в 1914 году, Гумилев, естественно, выбрал из литературной жизни столицы, не мог на нее влиять. В другом, военном мире создавалась и другая поэзия. Стихи, написанные им на фронте, значительно отличаются не только от “Жемчугов”, но и от “Чужого неба”,- достаточно прочесть хотя бы “Наступление”, чтобы увидеть отличие.

“Цех Поэтов” распался, что еще раз подтвердило: Гумилев был в нем стержнем, основным звеном. Гумилев стал публиковать в “Биржевых ведомостях” свои “Записки кавалериста”, которые появились в течение года и привлекали внимание публики. Всего состоялось 12 публикаций, сопровожденных пометкой: “От нашего специального военного корреспондента”.

Эти “Записки…” да еще письма и воспоминания товарищей свидетельствуют о том, что трагичности происходящего Гумилев не ощущал. Он жаждал героизма – и потому героизм в первую очередь видел.

В конце декабря 1925 года вышла книга стихов “Колчан”, в которую поэт включил и то, что было создано им на фронте.

Книга посвящена Татьяне Викторовне Адамович, с которой поэт познакомился до войны, в январе 1914 года.

В этом же году Анна Ахматова написала посвященное мужу стихотворение “Колыбельная”, в котором есть и ее отношение к войне, и ощущение происходящего как именно горя:

Было горе, будет горе,

Горю нет конца.

Да хранит святой Егорий

Твоего отца.

В книге же Гумилева, вышедшей почти в это же время, читаем:

И воистину светло и свято

Дело величавое войны.

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны.

Тружеников, медленно идущих

На полях, омоченных в крови,

Подвиг сеющих и славу жнущих,

Ныне, Господи, благослови.

“Вероятно, включай в себя сборник только подобные стихотворения, он и остался бы в том времени – как его, времени как его, времени, знак. Но в книге много как довоенной, так и в 1914 годах созданной лирики, любовной и философской, и именно эти стихи определяют лицо нового сборника – новое лицо поэта”.4

“Колчан”, собрал в себе, по замыслу автора, “стрелы”- стихи, передающие состояния человека на войне: это и “Война”, и “Пятистопные ямбы”, и “Наступление”, и “Смерть”. Но не меньше в нем стрел Амура. И – стрел острой философской мысли.

Открывающее книгу стихотворение “Памяти Аннинского” в некотором роде символично: оно – и памяти собственного ученичества, долгого, кропотливого, упорного, но – завершившегося. Несколько “итальянских” стихотворений – “Венеция”, “Фра Беато Анджелико”, “Рим”, “Генуя” – автобиографичны, в них нашли отражение впечатления, полученные во время поездки в Италию в 1912 году вместе с Ахматовой. Но стихи эти, конечно, значительно глубже, чем просто “дневниковые записи”, как это нередко бывало раньше – наступил новый этап развития. До сих пор – не всегда, естественно, но часто – Гумилев строил свое творчество из того материала, который попадался под руку: важно было соответствие форме.

Теперь в материале “со стороны” особой нужды не было – его с избытком давала душа, которой, слава Богу, было над чем трудиться – и над африканскими, французскими, итальянскими встречами; и над фронтовыми наблюдениями; и над петербургскими событиями… Происходило какое-то перераспределение ролей, о котором – в “Разговоре”:

И все идет душа, горда своим уделом,

К несуществующим, но золотым полям,

И все спешит за ней, изнемогая, тело,

И пахнет тлением заманчиво земля.

Если война и была важна для Гумилева, то – в личном плане, как еще один из способов вечного его самоутверждения, но никак не в плане творческом – как, к примеру, та же Африка. Этот перелом – и в то же время нерасторжимое единство всего, что отражено в “Колчане”,- автор воплотил в одном из лучших произведений сборника – поэме “Пятистопные ямбы”, где взаимодополняющие сосуществует все, что собрано в душевном мире поэта: и путешествия, и экзотика, и любовь, и война, и раздумья над смыслом жизни. Да, душа все еще

Глас Бога слышит в воинской тревоге

И Божьими зовет свои дороги,

Но она уже помышляет и о другом – о том даже, чтобы самой собою распоряжаться:

Есть на море пустынном монастырь

Из камня белого, золотоглавый,

Он озарен немеркнущею славой.

Туда б уйти, покинув мир лукавый,

Смотреть на ширь воды и неба ширь…

В тот золотой и белый монастырь!

Достигший “высокого косноязычья”, Гумилев в “Колчане” окончательно выходит на собственный свой путь. Произошла переоценка ценностей, о которой можно догадаться по строчкам:

Я не прожил, я протомился

Половину жизни земной.

Ясно, что путь “конквистадорства” в том его виде, как до сих пор, уже отринут окончательно.

После неудачной сдачи экзаменов на офицерское звание и болезни Гумилев получил назначение в экспедиционный корпус за границу и в июле 1917 года прибыл в Париж. Позднее высказывалось предположение, что был он разведчиком.

Как всякий военный человек, Гумилев в этой поездке был занят в первую очередь военными хлопотами, которых в 1917 году, особенно после прошедшей в России Февральской революции, было немало.

Лондонский период связан с именем Б. В. Анрепа – художника, близкого знакомого Ахматовой. Именно он помог Гумилеву войти в новый ритм, познакомив его с английскими писателями; ему же, уезжая, Гумилев оставил свои записные книжки и черновики, которые Анреп впоследствии передал Г. П. Струве.

Октябрьская революция, естественно, изменила планы и экспедиционного корпуса, и бывших союзников России. Коснулось это и планов Гумилева.

1917 год был и годом интенсивных творческих раздумий, чему в немалой степени способствовало парижское окружение.

Вернувшись из Лондона, он с головой ушел в литературную деятельность, не сомневаясь в том, что сможет возглавить литературную жизнь Петрограда. По возращении его ждали не только лавры: прекратил существование едва дотянувший до осени 1917 года второй “Цех Поэтов”, надо было возрождать “Гиперборей”.

Организаторские способности Гумилева, его деятельная энергия, соединенная с признанным к тому времени мастерством, не могли остаться незамеченными хотя бы по той простой причине, что сам он этого бы не позволил. Духовный его подъем, объясняемый возращение в литературу, счастливо совпал с открывшимися возможностями. Он переиздает свои книги (“Жемчуга”, “Романтические цветы”), издает одну за другой новые (“Мик”, “Фарфоровый павильон”, “Костер”), читает лекции в многочисленных студиях и объединениях, занимается активной переводческой деятельностью, снова воз вращается к литературной критике.

Творческая и общественная деятельность Гумилева в первые же годы после возвращения из-за границы сделала его одним из самых значительных литературных авторитетов. Десятки выступлений в институтах, студиях, на вечерах принесли ему широкую известность и сформировали вокруг него довольно широкий круг учеников.

Все укрепляющийся авторитет Гумилева не мог не оказывать определенного влияния на литературную политику, тем более что и сам Гумилев не только не был от нее в стороне, но всячески старался на нее воздействовать. Гумилев постепенно оттеснял Блока.

Подойдя к 20-м годам как основатель акмеизма, интересный критик, оригинальный драматург (трагедия “Отравленная туника”, драмы “Дон Жуан в Египте”, “Актеон”, “Игра”, “Гондла”, “Дитя Аллаха”), Гумилев, конечно, в первую очередь воспринимался как поэт, чье мастерство становилось все совершенней.

Однако вышедший в 1918 году сборник “Костер” не привлек особого внимания критики. Эта книга, во многом не похожа на прежние, вызывает интерес тем, что энергия, ранее обращаемая поэтом в экзотику, теперь направлена в иное русло. Это – самая русская по содержанию из всех книг Гумилева.

В “Котре” поэт продолжает размышлять о тайнах творчества (“Творчество”), но это уже не те безапелляционные размышления, что еще несколько лет назад выходили из-под пера убежденного акмеиста. И “Норвежские горы”, “Стокгольм”, “Эзбекие” – не экзотика, а углубленный опыт души; поэт не препарирует чувство, а пытается его выразить, – и это тоже необычно для былого Гумилева. Но иначе и не могли бы появиться такие поистине жемчужины его лирики, как “О тебе” и “Сон”.

В то же время зимою 1918-1919 годов Гумилев много пишет об Африке. Это своего рода прощальный вздох, воспоминание о том, чему не суждено повториться.

История развития творчества Гумилева – история опозданий. Как поздно закончил он обучение в гимназии, так поздно завершил и поэтическое ученичество, и затем события, происходящие вне, находили в нем отражение лишь спустя время.

Книга “Шатер” была посвящена племяннику, выходила дважды, в очень отличающихся вариантах (севастопольское издание и Ревельское). Совершая с В. А. Павловым, флаг секретарем наркома морских сил, поездку в Крым в 1921 году, буквально за месяц до гибели, Гумилев издал ее в Севастополе, в серии “Издания “Цеха Поэтов””. Уезжая, он уже увозил с собой тираж. Вернувшись, значительно переработал сборник – снова в короткий срок, менее чем за месяц и передал его Ревельскому издательству “Библиофил”, представитель которого находился тогда в Петрограде.

Интересная как иллюстрация к биографии поэта и владению им техникой стиха, книга не стала и не могла стать заметным явлением в его творчестве, тем более что выпущена между двумя поистине вершинными сборниками: “Костром” и “Огненным столпом”.

Читая “Огненный столп”, даже не вспоминаешь об акмеизме. Поэт оказался намного шире и глубже созданной им школы. Иной мир – таинства души, чувств и пророчеств – сходит с ее страниц. В “Огненном столпе” есть только Гумилев.

Как в первом своем сборнике – “Пути конквистадоров”- Гумилев пытался найти маску, так в последнем – “Огненном столпе” – стремится он понять тайну мироздания и движения души, зачастую независимые от человеческого желания.

Одну из своих книг Гумилев хотел назвать: “Посредине странствия земного”. О выходе книги с таким названием даже сообщалось в газете “Жизнь искусства” – в те дни, когда Гумилев был уже арестован…. Не назвал, боясь, что такое название сократит ему жизнь.

“Огненный столп” и вышел как раз посредине нормального по срокам земного странствия: автору – известному поэту и путешественнику, профессору, неутомимому организатору и руководителю – было 35 лет. Взлет. Расцвет. Вершина. И книга, посвященная второй жене, Анне Николаевне Энгельгардт, подтверждала это. “Лучшей из всех книг Гумилева” назвал ее тогда же один из критиков.

Эту, лучшую свою книгу ему уже не суждено увидеть напечатанной.

Отказавшись от надуманных красивостей и книжности, в “Огненном столпе” поэт простыми словами, которых чурался раньше, размышляет о жизни и смерти, о любви и ненависти, о добре и зле, поднимаясь до философских высот и оставаясь при этом предельно земным. Его мысли о душе, пронизывающие почти все стихотворения, – потребность осмысления именно земного пути.

“Как и всякому большому поэту, Гумилеву был присущ дар предвидения. И потому стихотворение “Память” – это попытка итога и в то же время – пророчества: вот таким я был, вот этим жил, к этому стремился, но – останется ли все это, тем ли оно было, чтобы остаться? И “Заблудившийся трамвай”- стремление осознать свой, тот самый земной пока еще, путь:

Где я? Так томно и так тревожно

Сердце мое стучит в ответ:

Видишь вокзал, на котором можно

В Индию Духа купить билет.

Как в “Душе и теле”, так и здесь, в “Заблудившемся трамвае”,- уже разъединяемое единство телесного и духовного”5 .

Об этом же – земном и космическом, известном и непознанном, смерти и бессмертии – стихотворение “Звездный ужас”. Как в “Поэме начала” мы видим, что только земной жизнью может возродиться жизнь иная, а значит, то, что несет в себе человек, уникально, неповторимо, – так и в “Звездном ужасе” открывается единственность человеческого я, которое не в силах.

Произошла и переоценка отношения к творчеству. Это уже не повторение готовой формулы Теофилия Готе из “Искусства”, это осознание, что “Солнце останавливали словом, Словом разрушали города”. А потому и откровение, которое в полной мере можно понять, только помня предыдущие манифесты Гумилева, – откровение:

Но забыли мы, что осияно

Только слово средь земных тревог

Сказано, сто слово – это Бог.

Грешно не то, что забыли, а то, что не вспомнили. В “Огненном столпе” идет как раз, лавинно нарастающий процесс таких “воспоминаний”, которые зачастую напрочь отрицают былые признания, вознося автора над собою недавним.

Я не оскорбляю их неврастенией,

Не унижаю душевной теплотой,

Не надоедаю многозначительными намеками

На содержимое выеденного яйца.

Но когда вокруг свищут пули,

Когда волны ломают борта,

Я учу их, как не бояться,

Не бояться и делать что надо.

И когда женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во Вселенной,

Скажет: “Я не люблю Вас”,

Я учу их, как улыбнуться,

И уйти, и не возвращаться больше.

А когда придет их последний час,

Ровный, красный туман застелет взоры, –

Я научу их сразу припомнить

Всю жестокую, милую жизнь,

Всю родную, странную Землю

И, представ перед ликом Бога

С простыми и мудрыми словами,

Ждать спокойно его суда.

Простые и мудрые слова, которыми написан этот своего рода нерукотворный памятник, безусловно, явились закономерным следствием другого миропонимания, к которому все ближе и ближе подходил поэт. Не случайно вместо прежней мысли о том, что стихи – ремесло, которым может овладеть любой, в “Шестом чувстве” появляется другое определение: “Что делать нам с бессмертными стихами?” И – другое отношение к творчеству, окончательный отказ от манифеста Готье:

Как некогда в разросшихся хвощах

Ревела от сознания бессилия

Тварь скользкая, почуя на плечах

Еще не появившиеся крылья, –

Так век за веком – скоро ли, Господь? –

Под скальпелем природы и искусства

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для шестого чувства.

Посредине странствия земного принято ставить вопросы. Поэт поставил их – своим творчеством, своей судьбой: жизнью и смертью.

Загадка гибели поэта.

В августе 1996 года исполнилось 75 лет со дня трагической гибели великого русского поэта Николая Степановича Гумилева, расстрелянного петроградскими чекистами, предположительно 24 или 25 августа, где-то в районе станции Бернгардовка под Петроградом, в долине р. Лубья. Август 1921 года был скорбным месяцем русской поэзии: 7 августа скончался другой замечательный русский поэт – Александр Блок, вечный соперник и антагонист Гумилева.

Потрясенный почти одновременной смертью двух лучших поэтов России, Максимилиан Волошин посвятил памяти Блока и Гумилева стихи:

С каждым днем все диче и все глуше Мертвенная цепенеет ночь. Смрадный ветр, как свечи, жизни тушит. Ни позвать, ни крикнуть, ни помочь. Темен жребий русского поэта. Неисповедимый рок ведет Пушкина под дуло пистолета, Достоевского на эшафот. Может быть, такой же жребий выну, Горькая детоубийца, Русь, И на дне твоих подвалов сгину Иль в кровавой луже поскользнусь. Но твоей Голгофы не покину, От твоих могил не отрекусь. Доконает голод или злоба, Но удел не выберу иной: Умирать, так умирать с тобой, И с тобой, как Лазарь, встать из гроба.

“Как сильно разошлись пути и судьбы Гумилева и Блока. Александр Блок всегда сочувствовал русской революции, работал в комиссии по расследованию преступлений царского правительства, написал поэму “Двенадцать”, где оправдывал бессудные расстрелы и грабежи, а во главе революционного сброда кощунственно поставил Иисуса Христа (Гумилев говорил, что этой своей поэмой Блок вторично распял Христа и еще раз расстрелял Государя). А Николай Гумилев никогда не скрывал своих монархических убеждений, ни в личных беседах, ни на литературных вечерах, и не захотел их скрыть даже на допросах у чекистов”6 .

Николая Степановича убили в самом расцвете его таланта; каждый новый сборник его стихов был новой гранью его творчества, новой вершиной, им завоеванной, и Бог весть, каких высот достигла бы русская поэзия, если бы Гумилева не вырвала из жизни Петроградская ЧК. А. Блок тяжело умирал от застарелой болезни сердца, незадолго до смерти он помешался; его воспаленным мозгом овладела навязчивая мысль: надо уничтожить все экземпляры поэмы “Двенадцать”, из-за которой многие русские люди перестали подавать ему руку. Ему чудилось, что он уже уничтожил все экземпляры, но остался еще один, у Брюсова, и в предсмертном бреду, Блок повторял: “Я заставлю его отдать. Я убью его”. Мы не знаем, сколь мучительна была насильственная смерть Н. Гумилева, но зато знаем, что умер он так же мужественно, как и жил: никого не предав, не оговорив никого из друзей и знакомых, не попытавшись спасти свою жизнь ценой подлости, измены, позора. Он был вправе надеяться, что после смерти будет

…представ перед ликом Бога С простыми и мудрыми словами Ждать спокойно Его суда.

О мужественном поведении Н. Гумилева в ЧК ходят легенды. Из тюрьмы он писал жене: “Не беспокойся обо мне. Я здоров, пишу стихи и играю в шахматы”. Он был спокоен при аресте и при допросах, “так же спокоен, как когда стрелял львов, водил улан в атаку, говорил о верности “своему Государю” в лицо матросам Балтфлота”7 .

Чекист Дзержибашев, известный в литературных кругах и внушавший знакомым какую-то неизъяснимую симпатию, весьма загадочная личность, неожиданно расстрелянный в 1924 году, восхищался мужественным поведением Гумилева на допросах. Перед расстрелом Гумилев написал на стене камеры простые и мудрые слова: “Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь”. Г. Иванов передает рассказ С. Боброва, поэта-футуриста, кокаиниста и большевика, возможно, чекиста, с каким достоинством Н. Гумилев вел себя на расстреле: “Знаете, шикарно умер. Я слышал из первых уст. Улыбался, докурил папиросу… Даже на ребят из особого отдела произвел впечатление… Мало кто так умирает…” Мать Гумилева так и не поверила, что ее сына расстреляли. До последних дней своей жизни она верила, что он ускользнул из рук чекистов и уехал на Мадагаскар. В день ареста Н. Гумилев провел свой последний вечер литературного кружка, окруженный влюбленной в него молодежью. В этот вечер он был оживлен, в прекрасном настроении, засиделся, возвращался домой около двух часов ночи. Девушки и молодые люди провожали его. Около дома его ждал автомобиль. На квартире у него была засада, арестовывали всех пришедших (правда, потом освободили).

В тюрьму он взял с собою Евангелие и Гомера. Большинство знакомых Н. Гумилева было убеждено, что под арест он попал по ошибке и скоро будет освобожден.

О расстреле Н. Гумилева Петроград узнал 1 сентября из расклеенных по городу объявлений, Ольга Форш писала об этом дне: “А назавтра, хотя улицы были полны народом, они показались пустынными. Такое безмолвие может быть только… когда в доме покойник и живые к нему только что вошли. На столбах был расклеен один, приведенный уже в исполнение, приговор. Имя поэта там значилось… К уже ставшим недвижно подходил новый, прочитывал – чуть отойдя, оставался стоять. На проспектах, улицах, площадях возникли окаменелости. Каменный город”. Один из мемуаристов вспоминает: “Я… остановился у забора, где выклеен был печатный лист, и взор мой прямо упал на фамилию Гумилева… А ниже: приговор исполнен… Мне показалось, что эти ужасные слова кто-то выкрикнул мне в ухо. Земля ушла из-под ног моих… Я не помнил, куда иду, где я. Я выл от горя и отчаяния. “Однако… И перевернуло же Вас!” – сказал, увидя меня через несколько дней, Гурович”.

Почему же гибель Н. Гумилева так потрясла русское общество, уже привыкшее с февраля 1917 г. к бессудным расстрелам, убийствам на улицах, на дому и в больницах, а с 1918 г. – к казням заложников, к так называемому “красному террору”? После долгих лет забвения Николая Гумилева, сопровождавших его посмертно лживых обвинений и искажения исторической правды, никто еще не может ясно осознать, что для многих его современников его расстрел был равнозначен расстрелу А. Пушкина. Ушедший в эмиграцию поэт и литературовед Л. Страховский писал: “Глубочайшая трагедия русской поэзии в том, что три ее самых замечательных поэта кончили свою жизнь насильственной смертью и при этом в молодых годах: Пушкин – тридцати семи лет, Лермонтов – двадцати шести, Гумилев – тридцати пяти”. Несмотря на всю рискованность такой акции, группа литераторов обратилась к Советскому правительству с письмом в защиту Николая Гумилева. Письмо подписали А. Волынский, М. Лозинский, Б. Харитон, А. Маширов (Самобытник), М. Горький, И. Ладыжников. Даже после расстрела многие не могли поверить, что Советская власть решилась уничтожить Н. Гумилева. Ходили легенды, что якобы М. Горький лично ездил в Москву к Ленину просить за Гумилева, что бумага о помиловании опоздала или была задержана по личному указанию главного палача Петрограда Григория Зиновьева (Радомысльского – Апфельбаума). Бумаги о помиловании в деле Н. Гумилева нет, наверное, ее никогда и не было. В эти дни интеллектуальная элита Петрограда проявила себя достаточно мужественно. В Казанском соборе была заказана панихида по Николаю Гумилеву. Фамилия его, конечно, не называлась, но все понимали слова священника: “Помяни душу убиенного раба твоего, Николая”, по ком идет служба. Несколькими днями позднее была проведена еще одна панихида – в весьма популярной в народе Спасской часовне Гуслицкого монастыря, которая находилась на Невском проспекте перед портиком Перинной линии (ныне не существует). И если друзья и почитатели Гумилева не могли заполнить кафедрального собора, то часовня была набита битком людьми, пришедшими отдать дань великому русскому поэту. Среди петербуржцев ходила легенда, что раздраженный такой манифестацией Григорий Зиновьев приказал разрушить эту часовню (в действительности она была снесена через восемь лет по требованию общества “Старый Петербург” как “уродливая”).

В наши дни одна за другой появляются публикации о том, как проходило в ЧК дело Николая Гумилева, печатаются выдержки из протоколов следствия, но много остается еще нераскрытым. Я последовательно сначала узнала, что вина Николая Гумилева была только в недонесении, хотя об этом, прочтя текст приговора, оказывается, писал еще А. Ф. Кони: “За это по старым прецедентам можно было только взять подписку о неучастии в противоправительственных организациях и отпустить”. Так же я узнала, что заговора В. Таганцева вообще не было, что он придуман чекистами для развертывания очередной волны террора. Но неужели одна сплошная выдумка – мемуары учеников Гумилева Ирины Одоевцевой и Георгия Иванова, в которых написано, что Гумилев был членом контрреволюционной организации и даже возглавлял ячейку, написал (и читал Г. Иванову) прокламацию для кронштадтских моряков, в кронштадтские дни ходил, переодетый, вести агитацию в рабочих кварталах, во время поездки в Крым летом 1921 г. участвовал в вербовке уцелевших белых офицеров в эту организацию и т. п.? И как это похоже на Гумилева с его склонностью к риску, с благородными устремлениями “угрюмого и упрямого зодчего Храма, восстающего во мгле”:

Сердце будет пламенем палимо Вплоть до дня, когда взойдут, ясны, Стены Нового Иерусалима На полях моей родной страны.

А если всего этого нет в материалах следствия, то ведь это может означать и то, что изощренному следователю Якобсону не удалось получить от мужественного поэта нужных показаний. Все здесь остается неясным. За всем этим постоянно чувствуется какая-то недоговоренность. Арестован Гумилев был по показаниям В. Таганцева, но, оказывается, были и другие источники, которые остались нераскрытыми. Ряду арестованных после просьб общественности наказания были смягчены (от двух лет заключения до помилования), но формально ни в чем неповинного Гумилева это не коснулось. Я полагаю, что главная причина расстрела Н. Гумилева – вовсе не таганцевское дело и не участие в иной недоказанной контрреволюционной группе. Если бы даже никакого таганцевского дела не было, он все равно был бы обречен. И он сам чувствовал это. Тут и его страшное предвидение в стихотворении “Заблудившийся трамвай”, написанном им все в том же роковом 1921 году:

В красной рубахе, с лицом, как вымя, Голову срезал палач и мне. Она лежала вместе с другими Там, в ящике скользком, на самом дне.

И прямое указание в одном из последних стихотворений, что за ним ведется слежка:

После стольких лет Я пришел назад, Но изгнанник я, И за мной следят. . . . . . . . . . Смерть в дому моем, И в дому твоем, – Ничего, что смерть, Если мы вдвоем.

Писатель Ю. Юркун предупреждал Гумилева: “Николай Степанович, я слышал, что за Вами следят. Вам лучше скрыться”.

Главная причина его гибели – его необычайная популярность среди молодежи, его успешная деятельность в многочисленных поэтических школах и студиях (современники говорили, что те, кто побывал на гумилевских семинарах, навсегда погибли для “пролетарского искусства”), его блестящие выступления на поэтических вечерах, наконец, завоеванный им пост главы петроградских поэтов, когда он при баллотировке обошел А. Блока. “Мемуаристы вспоминают, как после публичного чтения поэмы “Двенадцать” супругой Блока Л. Менделеевой слушатели освистали эту поэму. Следующей была очередь выступать Блока, но он с трясущейся губой повторял: “Я не пойду, я не пойду”. Тогда к нему подошел Гумилев, сказал: “Эх, Александр Александрович, написали, так и признавайтесь, а лучше бы не писали” и вышел вместо него на эстраду. Он спокойно смотрел на бушующий зал “своими серо-голубыми глазами. Так, вероятно, он смотрел на диких зверей в дебрях Африки, держа наготове свое верное нарезное ружье. И когда зал начал утихать, стал читать свои стихи, и такова была исходящая от них магическая сила, что чтение сопровождалось бурными аплодисментами. А потом умиротворенный зал согласился выслушать и Александра Блока”8 .

Могли ли советские руководители потерпеть такого явного лидера, кумира петроградской молодежи, не желавшего шагать в ногу с ними, да еще открыто объявлявшего себя монархистом? Скорее всего, по делу Гумилева уже давно велась заблаговременная и тщательная подготовка.

Очень странным выглядит написание А. Блоком злой и несправедливой статьи “Без божества, без вдохновенья”, направленной против акмеистов и лично Гумилева в апреле 1921 г., то есть еще до начала таганцевского дела, за четыре месяца до трагической гибели Николая Степановича. Ведь манифест акмеистов был опубликован за 8 лет до этого, и, казалось бы, для чего было А. Блоку столько лет выжидать, чтобы начать борьбу с новым и уже победившим символизм направлением. Какова причина появления этой статьи? Ревность побежденного в поэтическом соревновании? Нет, для Блока это было бы слишком мелким.

Перечитаем еще раз эту статью, и мы увидим, что А. Блок произвольно и неточно толкует в ней литературоведческие работы Н. Гумилева, что он слеп и глух к чеканной мощи гумилевских стихов, что вся статья бездоказательна и носит характер заказной. Именно таким образом в те годы готовились политические процессы: все начиналось с выступлений в прессе, затем проходили обсуждения в коллективах, а затем уже дело поступало в карательные органы.

Не была ли первой ласточкой антигумилевской кампании статья, заказанная А. Блоку? Анна Ахматова говорила, что Блока “заставили” написать эту статью. Некоторыми предполагалось, что это друзья Блока потребовали от него, чтобы он рассчитался с акмеистами. Но Анна Ахматова, по свидетельству М. И. Будько, всегда чувствовала, что скорее всего причина появления этой статьи – это поражение А. Блока при перевыборах председателя “Союза поэтов”. В очень кратких дневниковых записях А. Блока есть упоминание, что он несколько раз встречался с чекистом Озолиным в 1921 году и, по крайней мере при одной из таких встреч, обсуждался провал Блока при перевыборах. И столь ли уж важно, получил ли Блок задание написать эту статью прямо из ЧК, или ему это передали через людей его окружения?

Интересно, что до опубликования эта статья стала всем известна, в том числе и Гумилеву, который в первый раз жестоко обиделся на Блока, но подготовил вполне корректный и обоснованный ответ (напечатанный после его смерти). Кто-то целенаправленно распространял статью А. Блока по городу. Но дальше еще интереснее, в 1921 году статья Блока так и не была опубликована: она вдруг стала не нужна. Гумилева подключили в таганцевскому делу, решено было осудить Гумилева за причастность к Петербургской Боевой Организации (ПБО), это показалось проще и эффективнее, чем преследовать поэта на идеологической почве. Статья А. Блока была опубликована только в 1925 году, через 4 года после смерти и А. Блока, и Н. Гумилева, когда неиссякаемая популярность поэзии Николая Степановича, которого продолжали издавать посмертно, заставила искать средства его дискредитации.

Заключение.

Права ли я в своих предположениях? Для выяснения истины есть только один путь – получить доступ к еще нераскрытым до конца секретным архивам. Быть может, среди них найдется и папка с планом антигумилевской кампании и доподлинно можно будет узнать долю вины всех тех, кто в нее был вовлечен, имена которых никому пока не хотят называть. Но я твердо уверена, что это обвинение не стоило даже маленькой частички жизни поэта. Он заплатил слишком дорого за то, чего не совершал – жизнью.

Список литературы:

1. “Н. Гумилев. Загадка гибели” – А. Добролюбово-Добровольский, г. Санкт-Петербург, 1996 г.

2. “Посредине странствия земного” – Иван Панкеев, г. Москва, 1991 г.

3. “ОГумилеве” – Л. А. Аннинский, источник – The Saint George Journal, Moscow Literary Edition, 2001г.

4. “Николай Гумилев – жизнь и личность” – Г. В. Струве, г. Москва, 1962 г.

5. “Воспоминания о Гумилеве” – Николай Оцуп, источник – личная страничка А. Азизова, www. azizov. ru

6. “Смерть Гумилева как литературный факт” – Мирошкин А. В., г. Москва, 1998 г.

1 “Воспоминания о Гумилеве” – Николай Оцуп, источник – личная страничка А. Азизова (www. azizov. ru)

2 “О Гумилеве” – Л. А. Аннинский, источник – The Saint George Journal, Moscow literary edition, 2001 г.

3 “Н. Гумилев. Загадки гибели” – А. Доливо-Добровольский, Санкт Петербург, 1996 г., стр. 14.

4 “Смерть Н. С. Гумилева как литературный факт” – Мирошкин А. В., Москва, 1998 г., стр. 32.

5 “Посредине странствия земного” – Иван Панкеев, Москва, 1991 г., стр. 93.

6 “Николай Гумилев. Жизнь и личность” – Г. В. Струве, Москва, 1962 г., стр. 49.

7 “Посредине странствия земного” – Иван Панкеев, Москва, 1991 г., стр. 167.

8 “Смерть Гумилева как литературный факт” – Мирошкин А. В., Москва, 1998 г., стр. 84.


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (No Ratings Yet)
Loading...

Зараз ви читаєте: За что погиб Н. С. Гумилев?